1. 1

Я живу в богатой американской семье в небольшом американском городке, полном богатых американцев. Жизнь подобна аду. Каждое утро я, как и остальные Жёны, встаю ни раньше, ни позже, чем 5:00. Пятнадцать минут пробежки по окрестностям, пять минут холодного душа, двадцать минут на то, чтобы причесаться и накраситься, и ещё пять минут на то, чтобы одеться. Если нам удаётся успеть всё вовремя, то есть не позднее 5:45, то нам даже разрешено перекусить и выпить кофе. Наш Городок чист, богато обустроен и совершенно изолирован. Нам не разрешено покидать окрестности. Моя семья — Роджерсы: Мальчик, Девочка и Муж. Убраться, приготовить поесть. Упаковать ланч. Помахать рукой Мальчику, Девочке и Мужу на прощание. Полить цветы. Прибрать постели. Убраться, приготовить поесть. Прочитать молитву. Лечь спать. Иногда Муж жестом приказывает мне лечь на спину, чтобы отыметь, приговаривая: “На спину. На спину, быстро. Да-а-а-а-а. Вот так. Боже. Да. О да”, словно я какая-то скотина или умственно отсталое дитё. Закончив, он поворачивается на бок и засыпает. Нам не рекомендуют общаться друг с другом, однако прямого запрета нет. С соседскими Жёнами мы время от времени обмениваемся парой-тройкой слов. Порою, словно подружки, вместе обедаем в Дамском кафе. Когда Дети в школе, а Мужья на работе, мы позволяем себе скоротать пару минут, ублажая друг друга куни и держась подальше от окон. Это не идеально. Обычно — даже так себе. Но это лучше чем ничего. Своеобразный способ убедиться, что за всеми этими напомаженными в розовый улыбками, идеальными причёсками и оживлёнными голосами скрываются настоящие люди. Никто из нас не улыбается глазами. Джон Роджерс любит блондинок с голубыми глазами, вздёрнутым носом и симпатичными чертами лица. Предпочитаемый рост — 170-178 сантиметров. Его привлекают стройные, с почти мальчиковой фигурой девушки возраста в пределах от двадцати до двадцати шести лет. Если одна из этих черт вдруг меняется, или мы становимся для него слишком старыми, он звонит в Агентство и просит привести новую. Они говорят, что меня зовут Лана Роджерс. Но я знаю, что это не так. Без понятия, сколько Лан Роджерс было до меня, но, раз Мальчик и Девочка уже подростки, их было как минимум несколько. Кое-в-чём я всё же уверена. Моя дата рождения — 19 ноября 1990. Сегодня мне исполнилось двадцать шесть. Поскольку мне стёрли память, пока подготавливали к новой жизни, моим первым в жизни воспоминанием было то, как Агентство на роскошной машине подвозило меня к дому Роджерсов. — Вы же помните всё это, верно? — спросил мужчина, сидевший со мной в задней части машины, — Помните. — Да, — сказала я. Они предварительно показали мне кучу фотографий с якобы мной и моей семьёй. Я вышла из машины, подошла продоль ухоженного газона к двери, открыла её, и сразу пошла на кухню. Там сидели Мальчик и Девочка — выполняли домашнее задание. Они оторвали взгляды от тетрадей и посмотрели на меня. — Привет, мама. — Привет, спортсмен. Привет, золотце. — Что на обед? Я знала, как ответить. Меня долго тренировали. Улыбнувшись накрашенной в розовый улыбкой, я подошла к холодильнику и открыла его. — Чего бы вы хотели? Мой Муж позвонил в Агентство за шесть недель до устаревания его прежней Жены, прямо по протоколу, а они избрали меня и похитили из… в общем, оттуда, где я была раньше. Я почти забыла, как проходил процесс подготовки, но иногда отрывочно кое-что вспоминаю. Бесконечная музыка, разговоры, показ фотографий и неумолимый голод. Но это не важно. К моменту, когда я впервые увидела Джэнет Браун, я провела в семье Роджерсов ровно неделю. Мы иногда одновременно выходили во двор поливать цветы. Мистер Браун любит рыжих с зелёными глазами, приплюснутым носом и приподнятыми уголками губ. Не ниже 162 сантиметров. Не выше 170. Худеньких, но фигуристых. Не младше двадцати пяти и не старше двадцати девяти. — Доброе утро, — сказала она. — Доброе утро, — ответила я. Мы улыбнулись.

  1. 1

    Встретились глазами и не могли оторвать друг от друга взгляда. Я заметила нечто, от чего у меня у меня по спине пробежали мурашки: её губы были покрашены в красный. Не в розовый. Не уверена, что меня привлекали женщины до того, как меня превратили в Жену. Но, когда, через пару дней предварительных ухаживаний, Джэнет перепрыгнула через забор и, поднявшись на цыпочки, потянулась ко мне за поцелуем, я не смогла ей отказать. После этого жизнь стала ярче. Я стала махать Роджерсам на прощанье с двойным энтузиазмом, ведь их уход означал, что я смогу выбраться в сад и быть с Джэнет до самого их возвращения. Мы много общались. Сидели, укрытые от потусторонних глаз кустами и деревцами. Сидели в объятиях, болтая о жизни и обливаясь слезами. От слёз поцелуи становились солёными. Иногда мы занимались любовью. Это был способ отвлечься, доказать друг другу и самим себе, что мы не одиноки — Лана и Джэнет против целого Городка. Годы летели мимо. Мы были влюблены. — Эй, — сказала она, — ты мне очень нравишься. Я усмехнулась, оценив, в какой компрометирующей позе мы в ту секунду находились. — Ну да, заметно. Джэнет протянула вперёд руку, чтобы убрать с моего лица прядь волос. А затем, ухмылившись своими красными губами, продолжила: — Нет, не в этом смысле. Ты такая красивая. Я и до этого развлекалась с одной Женой. Ты совсем другая. Я давно тебя знаю, и ты мне просто невероятно нравишься. Наши сроки годности подходили к концу. Однажды вечером к дому Браунов подъехал фургон. На следующее утро, когда я по привычке вышла в сад, чтобы встретиться с Джэнет, её уже не было. — Доброе утро, — сказала я зеленоглазой брюнетке с приплюснутым носом и приподнятыми уголками губ, поливавшей цветы. Она улыбнулась мне розовым. Мать его, розовым. — Доброе утро. Джэнет заменили. Её больше нет. Её нет, нет, и я больше никогда её не увижу. К горлу подступил утренний кофе, и я чуть было не упала на колени. Нельзя. Поэтому я просто подняла лейку и выдавила из себя: — Как дела? Тогда я осознала, что отслужила больше половины своего срока. Мне было двадцать три. Медленно, но верно я устаревала. Становилась прокисшим молоком. Сгнившим мясом. Джону Роджерсу, который когда-то трахал меня до посинения, я стала наскучивать. Тем вечером у меня впервые за всё время сгорел ужин. Джон подошёл, ударил меня по лицу, прижал к столу и начал орать. Девочка и Мальчик тихо наблюдали. — Бесполезная шлюха, тупая шмара, тварь, скотина! Позднее, когда Дети заснули, он взял телефон и стал звонить. Помню, как я лежала в темноте, держась за своё истерзанное лицо, и с трудом дышала. Что, если он звонит в Агентство? Что, если он собирается заменить меня, как случилось с Джэнет? Джон пришёл и прилёг рядом. Мы молча глядели в потолок. Казалось, тишина стояла целую вечность. А затем он, наконец, сказал: — Чтобы этого больше не повторялось, Лана. — Не повторится. — ответила я, — Не повторится, Джон. Может, мне бы и стало полегче, если бы я смогла убедить себя, что новая Джэнет — та самая. Но я не могла. Сколь бы похожа на мою Джэнет она не была, она всё равно отличалась. Или просто была чересчур как все: розовые губы, безжизненные глаза. Напротив нас жили Миллеры. Они были низкими и толстыми. Толстый Муж, Толстый Мальчик 1, Толстый Мальчик 2, Толстый Младенец. Толстой не была только Жена, Сьюзан. По сути, она была настоящей амазонкой. Мистер Миллер любит сильных женщин. Сьюзан — единственная Жена, которая при мне потеряла рассудок. Около года назад мы с Джоном проснулись из-за громкого крика. Мы удивлённо переглянулись, а затем выбежали на улицу. Миллеры каждый год устраивали пикник — поджаривали борова. Они приглашали все соседние семьи. Мы сидели вокруг огня, а через пару часов искусственного смеха и общения Сьюзан отрезала каждому по ломтику солоноватой свинины. Вкуснотища. Мясо, раскиданное по газону Миллеров, на этот раз выглядело куда менее аппетитно.

    1. 1

      Жирная, влажная плоть, клочья сальных волос и круглые очки, которые каким-то чудом по-прежнему оставались у него на лице, несмотря на то, через что прошло его тело: ему в задницу был воткнут длиннющий шампур, другой конец которого торчал изо рта, отдаваясь металлическим блеском. — Ты должен был заказать это дурацкое мясо заранее! Сьюзан кричала, расхаживая взад-вперёд перед нанизанным на вертел трупом мистера Миллера, то и дело проводя рукой по свои волосам и активно жестикулируя: — Его не доставили вовремя, тупая ты свинья! Я должна была это сделать! Это всё твоя вина! Ты мог опозорить семью перед всеми! Я не виновата! Не виновата! Это продлилось около минуты. Мы с Джоном наблюдали не шевелясь. Затем подъехал белый фургон, из которого выскочили четыре человека в чёрном. Сьюзан поймали, заковали в наручники, подняли на ноги и повели к фургону. Она отчаянно пиналась и визжала по пути: — Нет! Нет! Нет! Сегодня день пикника, я хозяйка, хорошая хозяйка, пустите! Её крики не умолкли, пока фургон не скрылся за поворотом. Тело увезли. Толстых Мальчиков и Толстого Младенца увезли. Где-то через три недели в их дом въехала новая семья. Джон что-то бормотал про отсеивание жён с психическими отклонениями и что-то про то, что процесс подготовки нужно менять. Больше я никогда не видела Сьюзан. Теперь моя очередь, и всё, что я могу, — сидеть на месте и смиренно ожидать. Местная полиция — марионетки Агентства, и я не удивлюсь, если их влияние распространяется ещё дальше, ведь деньги — это власть. Но не все им подвластны. Вы ведь не подвластны? Пусть я и не помню, кто я такая, кто-то там, на свободе, должен меня помнить. Вы знаете описание моей внешности, дату рождения, и примерно знаете, когда я пропала без вести. Если вы что-то помните или когда-то были знакомы с кем-то, похожим на меня, скажите моей семье, что я люблю их и мне очень жаль. А если у меня не было семьи, скажите всё то же самое моим друзьям. У меня должно было быть хоть что-то. Хоть кто-то. Во дворе припарковался фургон. Они здесь. Мне нужно идти.